Два года назад эту историю мне рассказала уже бывшая сейчас, надеюсь, наркозависимая. Очень долгое время мы сомневались, стоит ли этому материалу появляться в ленте «Енота» среди музыки, еды и вдохновляющих на всевозможную деятельность людей.  Раз уж на «главной» издания появился индус с сотней воздушных шаров в форме неправильного сердца, а Том Харди внимательно смотрит на губы Гэри Олдмэна над надписью «голубой экран», полагаю, сознание наших читателей давно готово к вещам, о которых не всегда приятно говорить, обсуждать или думать.

Best
Я родилась в Казахстане в 1967 году, в очень хорошей семье. У моего папы два высших образования, с красными дипломами, он всю жизнь работал директором школы, мама — заслуженный учитель Казахстана. Есть сестра, брат. Я училась в педагогическом институте в Джамбульской области. В 18 лет уже вышла замуж и родила дочь. Муж был старше меня на 10 лет. Проработала воспитателем в детском саду около 10 лет. Когда началась перестройка, русскоязычные в Казахстане стали не нужны, и я попала под сокращение. Устроилась в новый садик — снова сокращение, и так несколько раз. В конце концов, мне не удалось устроиться на работу, и я занялась коммерцией. В то время можно было торговать сигаретами, водкой по талонам, за товаром я приезжала даже в Киргизию. Сами мы жили в Джамбуле, у мужа там была своя квартира, поэтому проблем с жильём не было. Муж работал шофёром, в то время было такое денежное затишье, поэтому я крутилась, как могла. Занималась табаком, потом расширилась, стала заниматься вещами. Всё тихо налаживалось.



По доступным нашему пониманию причинам, рассказчица пожелала оставаться неизвестной.
Когда мне было где-то 28–30 лет, знакомая предложила взять здесь вещи и попробовать торговать в России. Я понимала, что это будет не на месяц, даже не на два, предположила, что я пробуду там месяца четыре, продам товар и с капиталом вернусь домой. В России я познакомилась с людьми, они показали мне точки, где можно дешевле взять товар. В той же компании я встретила симпатичного мужчину. Я с ним не жила, но у нас была связь. Через полгода я вернулась домой, объяснила мужу, что встретила другого человека, муж, конечно, меня не простил. Я решила оставить дочь у матери, так как начинался учебный год, а сама вернулась в Россию под Новый год.

Best
Тридцать первое декабря мы справляли в России, у матери моего нового парня. Мы собрались вместе, а он всё время нервничал, чуть что на всех кричал, бросил все наши подарки, постоянно кому-то звонил, бегал, не мог спокойно сидеть за столом — таким я видела его в первый раз. Часов в десять вечера он уехал из дома, в полночь он так и не появился. Первого января у его матери был день рождения, а его по-прежнему не было. Вечером первого числа мать стала беспокоиться, мы поехали к нему на квартиру, там мать и проговорилась, что он наркоман. Оказалось, он кололся героином уже 12 лет. Я была просто в панике. Очень эрудированный человек, оканчивал медицинский институт, был таким видным парнем, ни за что на свете я бы не подумала, что он колется. На то время мои родители жили уже в Киргизии, я решила, что привезу его в Бишкек и постараюсь выдернуть из компании наркоманов, как-то отвлечь.

Разумеется, родителям я ничего не сказала. Мы приехали сюда, но как говорят — свинья грязь везде найдёт, так было и с ним. Он выходил погулять, проветриться, а потом выяснилось, что и здесь умудрялся найти дозу и новых друзей наркоманов. Я с ним практически не говорила, он постоянно уходил, в то время я начала его понимать и видела, что он возвращался, уже уколовшись героином. Говорить с ним было бесполезно. Он ничего не ел, постоянно спал, а потом сказал, что вряд ли сможет бросить. Мои родители догадались, что он наркоман, может, услышали наши ссоры, может, просто по его поведению. Тогда мне было около 30 лет, и единственное, что мне сказала мама: «Смотри, не ошибись».

Best
В то время мне было его жаль, я не понимала, что наркомания — такая страшная болезнь, которую очень сложно преодолеть. Мне было больно, обидно, я перечеркнула всю свою жизнь ради него, ушла от мужа, с которым прожила почти 12 лет. Ушла в пустоту, в которой не было ничего ни материального, ни духовного. Я вернулась в Россию вместе с ним — не могла его бросить. У него там была однокомнатная квартира, мать, отец, братишка. Когда мы приехали туда, я поставила ему последнее  условие: либо ты бросаешь, либо я просто уезжаю домой. Он, конечно, стремился бросить. Уменьшал дозу, его мать работала фармацевтом, она давала ему таблетки снотворного. 

Но это не помогало. Я устала и спросила его: что это такое, почему он не может это бросить? Сказала: «Давай, уколи меня. Я тоже попробую, от чего ты никак не можешь отказаться!». Я была взвинчена, а он просто взял и уколол меня. Сейчас я понимаю, если бы была ему действительно дорога, он бы этого не сделал.  Любящий человек такого бы не сделал. Никогда. Он не сказал «нет», он не сомневался, просто вколол в меня дозу героина. В тот момент я ощутила боль и обиду — для него я делала всё, а он делал всё, что приносило ему кайф. Его слова о том, что в жизни нужно попробовать всё, меня бесили, я укололась назло ему, мне было всё равно. Знаете, когда я протянула ему руку, мне до последнего не верилось, что это произойдёт. Первое чувство после укола — это эйфория. Ты не осознаешь, где ты, что ты, почему — тебе просто безумно хорошо. 

Best
Он колол меня каждый день по несколько раз в течение десяти дней. Всё это время я ничего не понимала, была в трансе. На одиннадцатый день он ушёл на работу, и я осталась одна. Я чувствовала, что заболела. Меня кидало то в жар, то в холод, нос был забит, тело болело. Было лето, а я сидела в шерстяных носках. Тогда я не понимала, что это были ломки. Вечером пришёл он и спросил, что случилось. Я предположила, что простыла, так как после душа села возле вентилятора. Он быстро приготовил мне дозу, уколол, и мне снова стало хорошо. Знаете, что такое ломки через некоторое время после зависимости? Мне было страшно. Я думала, что всегда смогу сказать «нет», но это оказалось невозможным. Это физическая боль, я даже не могу описать её, примеры все такие неподходящие. Тебе выкручивает ноги, постоянная рвота, постоянный насморк, температура, холод, на месте сидеть невозможно, не можешь даже лежать. Нет ощущения, будто тебе чего-то не хватает, — это просто физическая невыносимая боль. Это, как взять нож и тыкать себя в одно и то же место, но даже ножевые ранения не такие болезненные, как состояние ломки. 

Он продолжал колоть и себя, и меня. Это длилось около двух месяцев. Дошло до того, что я стала сама покупать себе героин. В то время в России, в Оренбургской области героин стоил 250 тысяч рублей — ещё до дефолта, не знаю, сколько это в наше время. Это была доза на одного человека, около четверти грамма. Грамм в то время стоил миллион. Шёл где-то 1998 год. Деньги стали заканчиваться, первое, что я продала — мои серьги, потом цепочку, потом всё остальное. Искать торговцев в России было не сложно. Есть какие-то пятачки, например, базар. Любой наркоман знает, что этот торговец продаёт героин, а тот торгует барбитурой — димедролом, «сонщиной», в общем, таблетками, кто-то торговал шприцами. Не знаю, как в Киргизии, но в России шприцы выдавали на руки по одной штуке, а если видели, что ты наркоман, то не продавали вообще. 

Best
Через полтора года я вернулась в Бишкек. Началось то же самое. Мои родители не догадывались, что всё это время я сидела на героине. Внешне это никак не отразилось. На то время у меня умер папа, мама осталась одна с моей дочерью. Может быть, это горе по отцу не давало ей времени присмотреться ко мне, но я говорить ничего не стала, зачем было расстраивать её ещё больше. Тем более в то время и брат разошелся с женой. В общем, это было очень тяжелое время. Я сразу сказала матери, что из Бишкека никуда уезжать не собираюсь. Найти работу здесь было очень сложно — был 2000–2001 год. Потом я нашла здесь таких же «друзей». Найти их было очень просто — вы не крутились в этой сфере, и объяснить вам, как это было, довольно сложно. Просто однажды на базарчике возле матери я увидела парня, и сразу поняла по виду, что он наркоман. Подошла в первый раз — он не определился, второй раз пошла уже раскумаренная, и когда он увидел мои ломки, сразу попросил денег. Я дала ему деньги, он принёс дозу, мы с ним укололись и всё. Вот так вот пошло поехало. 

Потом меня поймала милиция: мы снова укололись с этим парнем, у меня оставалось немного героина, чтобы не «болеть» вечером, и, когда я возвращалась домой, меня остановила милиция. Может быть, этот парень показал, может быть, было видно, что я под кайфом. В общем, в зале суда меня отпустили — моя мать заплатила за меня судье. Конечно, мама узнала, что я наркоманка, были и слёзы, были и скандалы. На то время дочери уже было 14 лет, она была взрослая. Но что я могла им объяснить — тупо молчала и делала своё дело. Знаете, десять лет, которые я кололась, пролетели так быстро, я даже не осознала. Всё, что можно было продать, я продала, не говоря уже о золоте или о мебели. 

Потом так получилось, что меня снова «закрыли» менты. У матери не было денег, чтобы меня выкупить. К этому моменту обо всём узнали мои родственники, у отца было семь братьев, которые от меня отказались, сказав, что я единственная женщина в семье, способная так опозорить род. Тогда я жила одним днём, всё было, как в тумане, и на них мне было плевать, я переругалась со всеми. Через некоторое время моя дочь встретила человека, который тоже оказался наркоманом. Ей было 16 лет, а тому парню — 24 года. Я сказал ему, чтобы он не портил жизнь моей дочери, но толку от этого не было. Моя дочь забеременела от него. 

Best
В это время я сидела в тюрьме, а при родах она умерла. Я не могу описать тех дней, того состояния и слёз. У матери не было денег, девочки в тюрьме собрали, что могли. Со мной сидела девушка-чеченка, Марина, я ей очень благодарна: она позвонила своим братьям, те приехали, заправили полный бак бензина, заплатили конвою, чтобы меня выпустили на похороны дочери и отвезли. Так я попрощалась со своей дочей. От неё остался сын, мальчик, мой внук. Я дала себе слово, что поставлю его на ноги. 

Дочь была у меня единственной, и я не отказывала ей ни в чём, давала всё, что она хотела, одевала во всё, что она хотела. Последнее время она жила с мамой, но я помогала ей всем, чем могла. Когда мы её похоронили, я твёрдо сказала себе «нет». В тюрьме я находилась около года. Это был мой четвёртый срок, прежде мама откупала меня в зале суда, поэтому она продала дом в Бишкеке, и мы переехали в Сокулук. Приехал мой зять, чтобы забрать сына, но я его не отдала. Сказала: «Вот тебе деньги, иди куда хочешь». Через некоторое время он вернулся и принёс дозу. Я снова не выдержала, и мы опять укололись. После этого я снова кололась года полтора. Моя мама была на пенсии и преподавала на дому частные уроки, какие-то деньги давала мне она, но в основном героин мне давала милиция, его я продавала и кололась сама. Эту схему они предложили сами. В конце концов, с этим героином меня хлопнули «менты». Статья за распространение, срок очень большой — от десяти до пятнадцати лет. 

Милиция и наркоманы — это вечная тема. Даже если у тебя нет дозы, милиция всегда подкинет. Они просто могут задержать тебя, увезти и потребовать признания в хранении героина. Если ты отказываешься, тебя избивают так, что подпишешься на что угодно. Наркоманы боятся их, писать заявление никто не станет. У мента на свободе всегда найдутся друзья, которые до тебя доберутся, а от них пощады не жди. Об этом знают все, просто помалкивают. Меня несколько раз избивали: просто берут и одевают на тебя несколько целлофановых пакетов, бьют так, что не остаётся следов. В бутылку набирают воды или песка и просто бьют по почкам, по спине, по пяткам. При мне пацану под ноготь загоняли иголку. Был такой случай, когда меня забирают в ГОМ вместе с пацанёнком, милиционер кладёт на стол две газеты и в каждую ссыпает шалу (вид конопли, готовой к употреблению — прим. редакции) со словами: «Это твоя, а вот это твоя». Я ему начинаю говорить: «У меня умерла дочь, у меня маленький ребёнок. Что вы делаете?!». Он берёт щепотку с моей газеты и кладёт на газету парня со словами, что мы будем доказывать в суде, что наше, а что — нет. Да даже героин они подкладывают не всегда, просто берут штукатурку со стены, и всё. Пока всё это дело дойдёт до экспертизы, там уже будет героин, не сомневайтесь. Сейчас в Сокулуке остались всего две «ямы», которые торгуют героином. Там торгуют, как менты, так и барыги. Причём менты сначала привозят туда героин на продажу, а потом стоят в сторонке и караулят. Бывало, что наркоманы напрямую звонили ментам и просили продать дозу, и им продавали без проблем. Наркоман идёт на всё, чтобы получить дозу: сдаёт своих, может купить дозу у мента, уколоться с другом и тут же его заложить. Место это даже называют «Красной ямой», потому что всем там заправляют милиционеры. Это не секрет, просто это никому не нужно. 

Best
Мама снова пришла мне на помощь, пожалела меня, продала квартиру, отдала деньги, и я осталась на воле. С тех пор я сказала себе — всё. В 2007 году стали открываться организации — ПОШ (пункт обмена шприцов — прим. редакции), помощь наркоманам, туберкулёзникам. Я устроилась на работу в сокулукский ПОШ, здесь открыли заместительную терапию — метадоновую программу. Метадон — это синтетическое лекарство, которое снимает ломки, но при этом не даёт ощущение эйфории. Это обычная горькая вода, которую пьёшь раз в сутки каждый день. Многие «догоняются» димедролом, клеем, чем угодно, но я принимаю только метадон. Так человек может спокойно спать, работать, есть, в общем, жить нормальной жизнью. Эти центры располагаются при больницах, в Бишкеке есть точки в Центральной наркологии, на Фучика, в Аламедине–1, в шестом ЦСМ. На программу метадона я хожу четвёртый год, пробовала перестать принимать, но пока не готова. Надеюсь, что к весне откажусь от метадона совсем.

Многие начинают пробовать героин от избытка денег, многие просто хотят попробовать, но они не понимают последствий и зависимости. С одного раза ничего не будет. Мне хватило десять дней для того, чтобы подсесть. Но если бы тот человек на одиннадцатый день дал мне обезболивающих, я бы тогда и бросила. Тогда не было таких болей, которые есть сейчас. 

Раньше я не понимала, но теперь, после того, как залезла в грязь, понимаю, что наркоман без дозы — это получеловек. Он ни о чём не думает, ему ничего не интересно, сумерки вокруг, лишь бы доза была, лишь бы разочек уколоться. Первое время я кололась на улице, где-то в подъездах, где-то у самих торговцев на квартирах. Пока наркоман не уколется, он ничего не может, ни есть, ни спать, трудоспособность на нулевом уровне. Стоит ему принять дозу, он становится человеком, способным вести нормальный образ жизни, вести беседы, работать, делать всё, что угодно. 

Best
Когда кумарит, ты как загнанный зверь в клетке, который не может найти выхода. Когда кумар только начинается, ты ещё можешь что-то предпринять, как-то двигаться. Когда впадаешь в глубокий кумар, мать родную продашь. Я не отрицаю этого, бывали такие случаи, когда я лежала, «болела», мама говорила, что у неё нет денег, а я кричала, чтобы она искала хоть где: «Просто возьми и дай, я умираю». Она шла к соседям, брала у них в долг, отдавала мне — тут же её рыдания, уговоры. Я говорила: «Да только уколюсь, а завтра я переборю», — но на следующий день всё повторялось один в один. Говорят, что наркомания лечится, но это чушь. Пока наркоман сам этого не захочет, это тупик, дальше идти некуда. Я знаю человека, у которого только одна доза была три грамма, а в день он кололся несколько раз. В день у него уходило грамм 9-15 только на одного себя. Но всё-таки он переболел, не употреблял ничего десять лет, хотя у него была возможность притрагиваться к героину. А через 10 лет он не выдержал и начал снова, и через полгода умер. Понимаете, это очень тяжело перешагнуть, но, если есть поддержка, то это намного проще. Если наркоману, который пытается бросить, дали бы работу, поддержали, чем-то заняли, он бы завязал. Когда я бросала в первый раз, я не знала, куда себя деть, одну вещь могла стирать три раза подряд, лишь бы чем-то себя занять. Такое ощущение, как будто в голову залез червячок. Тебя сопровождает только одна мысль: доза, доза, доза. Ты постоянно продумываешь план, куда можно пойти, с кем можно встретиться, чтобы принять дозу. И это бесконечно вертится в твоей голове. 

Сейчас я приезжаю к маме в Сокулук. Приходят знакомые, просят тебя уколоть, если сами не могут, я их колю, потому что знаю, что такое боль, что такое ломки. Они предлагают мне: «Вот, хороший героин, давай уколемся», — но меня не тянет, мне просто не хочется. Героин у нас очень распространён, когда я кололась, героин стоил 500–600 сомов за грамм. Сейчас цены поднялись до 1000–1200 сомов.

Best
Героин — это порошок, просто белый порошок, может быть сероватым, бывает, как соль, бывает даже, как ириска. Засыпаешь его в пенициллиновый пузырёк или в чистую рюмочку, добавляешь туда воды, где-то два куба с «лайбы», извините, «лайба» — это шприц. Всё это перемешивается. Раскатываете димедрол — две таблетки или три, в зависимости у кого какая доза. Высыпаете всё это в ту же массу, размешиваете с водой, потом на иглу наматываете вату и через эту ватку вбираете всё в шприц. Всё, раствор готов. Бывали такие случаи, когда на тебя бежит милиция, а у тебя в руке готовый раствор в шприце. И ты прямо у них на глазах вкалываешь дозу в мышцу, а шприц выкидываешь – докажи, что он у меня был. В конце концов, пропадает даже чувство эйфории, ты колешься просто, чтобы постоянно снимать боль. Конечно, если есть деньги, чтобы «догнаться», со второго или третьего раза ты можешь что-то ощутить. 

Стандартная доза — это четверть грамма за раз. Кто-то колет один грамм в день, кто-то два. Понимаете, всё зависит от самого героина. Именно поэтому случается передоз. Если героин средний, наркоман «кидает» четверть грамма, потом попадается слабый, колешь полграмма, а тут подворачивается хороший, а наркоман об этом не знает и колет свою дозу в полграмма — это и есть смерть от передозировки. Ему могло хватить и половины четверти. У героина нет стабильности, бывает, приходишь утром к барыге, у него один героин, к обеду — уже совсем другой. С виду ты поймёшь, что это героин, а вот отличить хороший от плохого может разве что ас. 

Best
Одиннадцать лет потребления героина дают о себе знать, считайте: мне 45 лет — зубов уже нет, если поставить рядом со мной восьмидесятилетнюю мать, то мы выглядим почти одинаково. Недавно я проверялась — сказали, нет ни одного нормального органа, буквально разрезать, вытащить и выкинуть. Гипертония, поджелудочная железа, почки отказывают. Когда открылось кровотечение в желудке, меня в Сокулуке просто не взяли в больницу, зная, что я наркоманка, — на скорой помощи привезли в Бишкек и через адвоката — девочка из фонда «Астерия»* — помогли мне туда лечь. Операцию мне не сделали, так как сердце просто не выдержит. По-хорошему, они должны были удалить мне селезёнку, но это тоже кончится летальным исходом. Подлечить меня они подлечили — сейчас сижу на диете, и девочки мне очень помогают, достают лекарства, я пока живу и питаюсь у них. Близкие смотрят на меня с опаской, думают, что я снова сорвусь, снова начну колоться. Я общаюсь только с мамой и с внуком. Не общаюсь ни с дядями, ни с братьями, ни с сестрой. С мамой мы снимаем дом на её пенсию, единственные, кто помогает, — это дети старшего брата, они уже взрослые, обеспеченные, живут в России и каждый месяц высылают деньги. Я зарабатываю совсем немного, всего 80 долларов, но знаете, сейчас эти маленькие деньги хотя бы идут в дом, а не из него. 

Мама мне ничего не напоминает, никак не корит. Слабо сказать, что у меня есть чувство вины, — я не смогла обеспечить ей старости, которую она заслуживает, может быть, если бы ни наркотики, моя дочь была бы жива. Пусть об этом прочтёт, как можно больше людей, — о том, как поступает милиция, как легко попасть в западню. Наркоман — это не человек, это получеловек, который живёт только дозой. Вот и всё, такая у меня история.

*общественный фонд, деятельность которого направлена на оказание помощи женщинам-потребительницам инъекционных наркотиков, секс-работницам, бывшим заключенным, женщинам, живущим с ВИЧ, их детям и близким.